Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Историк обратился к угоднику.

— Довольно драматично, нет?

— Никогда не думал, что услышу от себя такое, холоднокровка. Но сестра моя говорит правду. Во времена до империи великий хребет гранита на западе Нордлунда, как говорили, отмечал край цивилизации. Всякая гора в той гряде была названа в честь ангела небесного воинства, но саму гряду звали Годсенд — «Дар Божий», — будто сам владыка небес не желал иметь дела с тем, что лежало за ней. И, проезжая мимо безмолвных руин Чаринфеля — великой крепости, что некогда стерегла южный проход в Нордлунд, — я понял.

Последний угодник-среброносец встретил глаза историка.

Тальгост был безбожной землёй.

Мы скакали в погоне за нашей добычей, храбрый Аржен подо мной, Пьющая Пепел спала у моего пояса. Аарон ехал по правую мою руку, верный как всегда. Но должен сказать тебе, даже вера Аарона блёкла рядом с верой юного Хоакина Маренна.

Когда псарь попросился сопровождать нас, Аарон хотел ему отказать — Хоакин был из Авелина, и Аарон всё ещё чувствовал себя в ответе за жизнь парня. По правде, я согласился лишь потому, что рассудил, что Хоакин продержится несколько дней, прежде чем сломается, свалит обратно в Августин и оставит свои припасы. Аарон был вампиром, а я полукровкой, и скакали мы во весь опор, Честейн. Но ни единого слова жалобы не сорвалось с губ молодокровки за те долгие месяцы. И более того — он держал темп.

Хранил веру.

Но вера не наполнит пустой живот, историк. Убеждённость не утолит твою жажду. Чем глубже в Тальгост мы заезжали, тем труднее было раздобыть пропитание. Ни дичи. Ни порченых. В иные дни мы с трудом находили деревья на растопку. Припасы наши свелись к крохам, силы убывали день ото дня.

А по мере того, как силы иссякали, sangirè росла.

Я грезил о ней теперь. О милой Одетте в Леоне. О дорогой Фебе в моём шатре у Сан-Максимилля. О солдатах и лагерных работниках, что исчезали во время тех «нападений порченых» на пути в Элидэн. Вкус, что не забыть. Дыра, что не заполнить. Всякий раз, как я глядел на Хоакина, я видел узоры вен под его кожей, тепло, что они сулили, красные реки, ведущие к океану, в котором я мог бы утопить это богом забытое пекло в моём животе.

Я знал, что грядёт. Часть меня хотела предостеречь парня.

Угодник покачал головой.

Но не весь я.

Карта, по которой я нас вёл, была не из лучших, но, насколько я мог судить, до Шарбурга оставалось две недели. Сквозь разрыв в непогоде я приметил тень гор Замеск на нашем южном фланге — те самые пики, что я видел в том явленном наяву сне. Я не разглядел над ними никакой огромной чёрной руки, но, пока мы держали путь на запад, мы приметили странность на горизонте. За смрадом серы и пепла, за дрожью земли под нами, за привкусом чёрного дыма, что обращал снега в серость, впереди, казалось, брезжил свет ложного рассвета. Размазанный по западному окоёму, в какой бы час ни глянь.

И на то зловещее зарево мы направили свою поступь.

Небеса наверху были теперь черны. Ни намёка на солнечный свет. Тьма навеки. Мы нашли приют в маленькой пещере в предгорьях Замеска. И, пока юный Хоакин жался к нашим зверям, мы с Аароном отправились на поиски порченых. Мы охотились часами впустую и в конце концов разделились, чтобы покрыть больше земли. Жажда моя была…

Габриэль стиснул зубы, его единственный здоровый глаз сузился.

Мученики, для этого просто нет, мать его, слов. Ты знаешь, о чём я, Честейн. Мы трое все знаем, что это значит. Боль столь ужасная, что смерть кажется милостью. Зверь, тем более ненавистный от знания, что, даже если ты его насытишь, он лишь захочет ещё.

Я даже пытался кормиться собой, плача, пока грыз и сосал собственное запястье. Но нельзя украсть то, чем ты уже владеешь, вампир. Всё было в точности как сказал мне отчим, когда я был мальчишкой. «В крови у всякого живёт зверь, Габриэль. Можешь морить его голодом, запереть в клетке, но в конце концов отдашь ему причитающееся».

Три голоса пробормотали тогда там, в темноте:

— Или он сам всё возьмёт.

Жан-Франсуа поднял взгляд на тяжёлый стук в дверь. Юный Дарио ушёл некоторое время назад и возвращался теперь с трапезой, за которой его послали. Юноша поставил на стол новую бутыль тёплой крови, два свежих кубка и блюдо картофельного хлеба, улыбнувшись, когда Жан-Франсуа в благодарность погладил его бедро. Глянув на хлеб с отвращением, угодник вскрыл бутыль, не спросив, и выпил из горлышка, совершенно проигнорировав кубок историка.

— Хоакин возился с костром, когда я наконец вернулся, — сказал он. — Я провёл часы на охоте в той тьме, не найдя ни капли — ни порченого, ни кролика, ничего. Псарь поднял взгляд от пламени, когда я ввалился внутрь, побледнев при виде меня.

— Семеро Мучеников, выглядишь как пожёванное дерьмо.

— Твоя мама не жаловалась.

Жан-Франсуа закатил глаза и покосился на Селин, но угодник говорил дальше.

— Иди сядь у огня, — сказал мне Хоакин. — Ты выглядишь почти насмерть замёрзшим.

Я скрючился у того жалкого огонька, мои вены горели вдвое ярче. Руки мои были сцеплены на ноющем животе, и, приняв жажду за голод, Хоакин кивнул на жидкую похлёбку из сушёных грибов, что готовил.

— Через минуту будет готово.

— Я скорее сжую собственную просоленную задницу.

— Ты должен что-нибудь съесть.

— Завали хлебало, парень, ты мне не грёбаная жена.

Парень выглядел уязвлённым, вернулся к нарезке грибов, присыпав котелок щепоткой пряности из почти пустого мешочка. И лишь чтобы унять то выражение пнутого щенка, что он носил, я в итоге налил себе миску. Похлёбка была ничем близко к тому, что мне было нужно, но хотя бы горячей, и руки мои тряслись, пока я хлебал всё до дна.

— Недурно, — буркнул я, утерев подбородок.

Хоакин фыркнул:

— Дерьмо, но merci. Большей части ингредиентов у меня уже нет, но вообще-то рецепт славный. Исла меня ему научила, когда…

Он смолк тогда, глядя в огонь. Он поминал это имя раз или два, но не моё было дело спрашивать. Я заговорил лишь чтобы заполнить тишину. Отвлечь ум от крови.

— Она была твоей д-девушкой?

Он кивнул, глаза всё ещё прикованы к пламени:

— Погибла в Мэргенне. Киара